June 12th, 2020

Кровавая радуга появилась в небе над Калгари, Канада


>Радуги обычно бывают красными, желтыми, зелеными и синими – короче говоря, все цвета радуги. Но радуга, которую Харлан Томас сфотографировал возле Калгари, Альберта, была в основном кроваво-красной.
Я надеялся найти несколько серебристых облаков и решил уйти немного раньше, чтобы успеть на закат", - говорит Томас . "Когда я снимал заходящее солнце, я оглянулся через плечо и обомлел. Там была радуга, которая выглядела невероятно
[Spoiler (click to open)] [more]
https://earth-chronicles.ru/news/2020-06-12-141124

Доу – Джонс объявил о начале в США гражданской войны?


11 июня 2020 года на мировых финансовых рынках сложилась очень необычная для текущего времени ситуация, когда все биржевые индексы ушли в красное – то есть стали падать.
Для падений бирж можно назвать 33 причины, если даже не 333. Это и экономический спад, связанный с пандемией, это и беспорядки в США, это и обострение военных конфликтов по всему миру – и так далее тому подобное.
[Spoiler (click to open)] [more]

Однако, как все мы видели в последние месяцы, Dow, вопреки всем прогнозам очень быстро поднялся с почти полного дна, куда его сбросили карантины и блокировки. Причина этого чуда хорошо известна: правительство США включило печатный станок и начало скупать акции компаний, цена на которые и определяет индексы. В результате сложилась парадоксальная ситуация, когда мировая экономика ушла в даун, а её индексы пошли в топ.</p>

И вот, 11 июня индексы снова начали падать и Dow рухнул аж на 1861 пункт:



Это самое большое падение индекса после пандемического обвала от 26 марта, что уже само по себе странно. Блокировки снимают и биржевые индексы должны, по идее, пойти в рост естественным путем, тем не менее, они падают. И это вызывает вопросы.


В качестве одного из объяснений происходящего предполагается реализация инсайдерской информации, циркулировавшей в сети в начале и в середине мая. Согласно этим слухам подъем Dow, который мы наблюдали в последнее время, был нужен для сброса ценных бумаг самими крупным денежными мешками. То есть акции сливали по хорошей цене, которую согласованно поддерживали. А после того, как люди от акций избавятся и вложат деньги во что-то другое – Dow отпустят в самостоятельное плавание, в ходе которого он и утонет.


Насколько была достоверная эта информация месяц назад было непонятно, как не сильно ясно пока все и сейчас, тем не менее, такой вариант может быть. Сегодня Dow упал на 2 000, завтра рухнет на 4 000 и понеслась программа, показанная в I, pet goat II:



Подобного сценария мы, как и многие конспирологи, не исключаем, однако пока на самом переднем крае другая версия – версия 1861-го года.


Для практически 7 миллиардов человек число 1861 не значит ровным счетом ничего, но для американцев число 1861 стойко ассоциируется с 1861-м годом, годом начала в США гражданской войны. Поэтому есть большое подозрение, что Dow как раз на это и намекает.


Если бы Dow закрылся на плюс/минус 1861 пункте в любое другое время – мало бы кто подумал, что это банкиры так на что-то намекают. Но сегодня в США в полный рост происходят события, которые заставляют думать о скорой гражданской войне. Ситуация дошла до того, что у гопников на баррикадах появилось огнестрельное оружие и они охотно позируют с ним перед камерами:




Автоматическое оружие – это хобби довольно дорогое, которое предполагает покупку не только ствола, но и патронов в огромном количестве, которые нужно регулярно пополнять. Для гопников, которые в США типа “протестуют” такое хобби не по карману.


А если гопник вообще не из местных, то ЛЕГАЛЬНО перейти границу со стволом и не получить пулю в голову вообще не реально. Поэтому либо стволы стали раздавать на месте, либо к “демонстрантам” подключились профессиональные боевики, которые последние три года двигались в США из Мексики сплошным потоком и очень часто попадали в поле зрение оптики охотников или охранных систем.


Еще одно новшество текущего бунта – погромы памятников людям, которые как-то так или иначе обидели дедов “протестующих”. В частности в Ричмонде революционная гопота снесла с постамента и утопила памятник Колубму, вина которого очевидна: если бы он не открыл Америку, то бунтующий сброд сидел в раю у себя на пальмах и коцал бананы:


Исходя из вышеизложенного можно думать, что закрытие Dow на минус 1861 пунктах – это не случайность, не совпадение, а прямой сигнал о начале гражданской войны в США. Следим за развитием событий, которые, скорее всего, не заставят себя ждать сильно долго.


Источник thebigtheone.com

http://a-ll.ru/

Австралиец Дональд Тейлор (Дон) Ричи спас 164 человека от самоубийства


На фото Дон Ричи на фоне той самой скалы The Gap.
Австралиец Дональд Тейлор (Дон) Ричи прожил 86 лет и за 45 лет своей жизни официально спас 164 человек от самоубийства, прогуливаясь вдоль скалы The Gap.
Ричи жил рядом со скалой названной The Gap, это знаменитая скала в Сиднее, популярная у людей, решивших добровольно прекратить свою жизнь. Дон выбрал своей миссией спасать жизни этих людей и регулярно прогуливался по смотровой площадке, отговаривая от смерти попадающихся ему потенциальных самоубийц. Он часто начинал свой разговор с обычной фразы: “Can I help you in some way?” (Я могу вам как-то помочь?) Затем в процессе разговора Дон приглашал самоубийц к себе на чашечку чая.
[Spoiler (click to open)] [more]


Дона даже наградили за его спасения медалью, причина награды звучала как «служению обществу по предотвращению самоубийств». Официально Ричи спас 164 человека, но его семья говорит, что в реальности спасенных душ было намного больше – более 400.


https://oko-planet.su/ekstrim/ekstrimsovet/594594-avstraliec-donald-teylor-don-richi-spas-164-cheloveka-ot-samoubiystva.html

Операция «Дети»


Самой масштабной акцией по спасению детей за всю историю Великой
Отечественной войны руководила 24-летняя учительница. Матрене Вольской в
1942 году было всего 24 года.
Летом 1942 года молодая учительница Матрена Вольская спасла от смерти более 3 тысяч детей. Она
вывезла их из оккупированной Смоленской области в тыл. Партизанская
операция, которой она руководила, стала самой масштабной акцией по
спасению детей за всю историю Великой Отечественной войны.
[Spoiler (click to open)] [more]

14 августа 1942 года к перрону железнодорожного вокзала города Горького
(ныне — Нижнего Новгорода) подошел необычный эшелон. Около 60 теплушек,
пассажирами которых были голодные и обессиленные, но главное — живые
дети, уроженцы Смоленской области, спасающиеся от немецких бомб и
снарядов. Ради того, чтобы выжить, им пришлось расстаться с семьями и
оставить родную землю, где в те дни шли жестокие бои. Немцы не щадили
мирное население: сжигали деревни, особенно жестоко расправлялись с
близкими коммунистов и теми, кого подозревали в помощи партизанам.


Командир
соединения партизанских отрядов Никифор Коляда, более известный как
Батя, понимал, что единственный способ уберечь детей и подростков от
смерти или угона в немецкие лагеря — отправить их в тыл. Понимали это и
родители: обливаясь слезами, они отпускали своих сыновей и дочерей.

Организовать
сложный переход Батя поручил учительнице начальных классов басинской
школы Матрене Исаевне Вольской. Скорее всего, он не ведал о том, что
24-летняя Мотя сама носит под сердцем сына, зато знал ее как
ответственного бойца и хорошо зарекомендовавшую себя разведчицу. К тому
моменту Вольская уже успела получить орден Красной Звезды за успешно
проведенную партизанами операцию у деревни Закуп.

В помощь ей
Батя смог выделить только двоих — учительницу Варвару Полякову и
медсестру Екатерину Громову. Втроем молодые женщины, каждой из которых в
тот момент не исполнилось и 25 лет, должны были обеспечить безопасную
эвакуацию сотен детей.

"Я не верила, что мы дойдем, —
вспоминала потом Варвара Сергеевна Полякова (Сладкова). Сейчас ее уже
нет в живых, но сохранились телеинтервью, данные в 80-е годы. — Часы
золотые свекровь подарила — я ей их и оставила, думала: не буду жива —
так хоть часы пригодятся...".



ПЕРВЫЙ ПЕРЕХОД

23
июля 1942 года на площади в деревне Елисеевичи стоял плач. Собралось
около полутора тысяч детей с провожатыми — у многих отцы были на фронте,
старшие братья и сестры воевали в партизанских отрядах, кто-то уже
успел получить похоронки. Страшно было оставлять родных, но еще страшнее
— оставаться. В поход брали тех, кому исполнилось минимум 10 лет. Самым
старшим было 16–17 лет. Партизаны понимали, что те, кто младше, просто
не смогут пройти 200 километров по бездорожью и болотам, в прифронтовой
зоне — "ничейной" полосе, где нападения фашистов можно ожидать с любой
стороны и в любой момент...

"Очень страшно было, — рассказывала
Варвара Сергеевна. — Не за себя — за них. Как нам с таким количеством
сообразить, как провести их по опасной дороге?"


Медсестра Екатерина Громова отвечала в походе за самых маленьких. Она умерла вскоре после окончания войны
Детей
разбили на отряды по 40–50 человек, назначили связных. Впереди шла
командир операции Вольская с самыми старшими, затем — Полякова с
ребятами помладше и замыкала процессию медсестра Громова с самыми
маленькими. Шли днем: ночами дети прятались в лесу, а Матрена шла на
разведку на 20–25 километров вперед, проверяя дорогу: не заминирован ли
путь, нет ли впереди фашистов. К утру возвращалась обратно, чтобы снова
вести отряды вперед.

Вскоре после начала пути Вольскую вызвали в
партизанский штаб. Вернувшись, она сообщила: спланированный маршрут
придется изменить — разведка донесла, что на нем поджидают немцы.
Придется идти другой дорогой, по буреломам и болотам. Мотя организовала
старших ребят, чтобы сделали лежнёвку — так смогли пройти не только
люди, но и несколько лошадей, груженных вещами и нехитрым провиантом.

В
те июльские дни стояла сильная жара. Воды вокруг много, но пить ее было
нельзя: колодцы и даже вода реки Гобзы — все было отравлено трупным
ядом, фашисты сбрасывали туда тела убитых. Лишь озера, где вода
оставалась чистой, поддерживали силы "детской армии". Завидев Западную
Двину, дети бросились к воде, выйдя из-под укрытия леса. Три немецких
истребителя, круживших до этого в стороне, открыли по ним огонь. Дети
кинулись врассыпную, и только одинокая подвода с лошадью осталась стоять
у берега. Оказалось, там была совсем ослабевшая Женя Алехнович — ее
ранило.

Невероятно, но факт: это была единственная пострадавшая
девочка, остальные добрались до железнодорожной станции Торопец
невредимыми.

3225 ЖИЗНЕЙ

По дороге к идущим
присоединялись дети из окрестных сел и деревень — Вольская никому не
отказывала, принимала всех. В Торопце — снова около тысячи детей
пополнения. Несколько суток ждали состав — ребят разместили в бывшей
школе и полуразрушенном клубе в роще да при воинской части, где солдаты
делились с детьми своими пайками. Но станцию обстреливали, и казармы — в
первую очередь, так что пришлось Моте перевести детей в безопасную
рощу.

В ночь на 5 августа состоялась долгожданная посадка в
поезд. Вдоль 60-вагонного эшелона растянулась "армия" Вольской:
подростки постепенно занимали вагоны, на крышах которых огромными
буквами было написано "ДЕТИ". У Моти не шли из головы вопросы: сколько
они будут в дороге? Выдержат ли? Чем их кормить? У многих начались
кишечные заболевания, конъюктивит, кровили десны...

Первоначально
смоленских ребятишек планировали эвакуировать за Урал. Но, видя
состояние своих подопечных, Вольская понимала: если ничего не сделать, в
Свердловск она привезет трупы. На остановках Мотя начала рассылать
телеграммы в ближайшие по пути следования крупные станции — Ярославль,
Иваново, Москву. И вот пришел ответ из Горького: там были готовы принять
детей. На станции эшелон встречали представители городских и областных
властей и врачи. Многих детей пришлось выносить на носилках, но все же
Вольская смогла доставить их живыми. По свидетельствам очевидцев, 3225
ребят благополучно добрались из оккупации в тыл!



http://nashaplaneta.su/blog/operacija_deti/2020-06-12-7459

"СВЕЧА ГОРЕЛА"


Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.
— Здравствуйте, я по объявлению. Вы даёте уроки литературы?
Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло под сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один попутал литературу с лигатурой.
— Д-даю уроки, — запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует литература?
— Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия.
«Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича.
[Spoiler (click to open)] [more]


— Оплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Когда бы вы хотели начать?
— Я, собственно… — собеседник замялся.
— Первое занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вам не понравится, то…
— Давайте завтра, — решительно сказал Максим. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух.
— Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адрес.
— Говорите, я запомню.
В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили.
— Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете?
Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.
Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.
В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.
«Если этот парень, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».
Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть.
Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.
— Проходите, — засуетился Андрей Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать?
Максим помялся, осторожно уселся на край стула.
— С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили.
— Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.
— Нигде? — спросил Максим тихо.
— Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?
— Да, продолжайте, пожалуйста.
— В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.
— Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!
— Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
— У вас есть дети?
— Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?
— Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу.
Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.
— Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…
— Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
— Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
— Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.
— Литература – это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.
Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.
— Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.
«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».
Лермонтов «Мцыри».
Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий…
Максим слушал.
— Не устали? — спрашивал Андрей Петрович.
— Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.
День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.
Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн.
Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.
Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.
Классика, беллетристика, фантастика, детектив.
Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.
Однажды, в среду, Максим не пришёл. Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и когда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону.
— Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос.
Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?
Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу.
— А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём.
— В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
— Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.
— Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой?
— Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.
— С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите?
— Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят.
Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.
«Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…».
Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.
Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота.
Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил.
Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.
Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.
— Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка.
— Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто?
— Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.
— От… От кого?!
— От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он… как его…
— Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
— Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.
— Свеча горела на столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить?
Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
— Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.
© Майк Гелприн

https://www.facebook.com/groups/1080662432059078